Алина Витухновская: «Инерция бытия — это подлинное имя «бога»…»

 

Алина Витухновская — писатель, политик. На текущий момент у нее вышли две новые книги — «Иной любовью» и «Девочка и козел». Ее писательское дарование и метод ведения политической деятельности — не способ эпатировать публику, а естественная, природная доминанта. О поэзии, о политике, о новых книгах и людях, которые сыграли важную роль в судьбе Алины, читайте в эксклюзивном интервью нашему изданию.

 

 

— Алина, начнем с блока личных вопросов. Ты всегда загадочная. Кажется, это единственно верный способ существовать. При этом, женщиной быть вдвойне, думается, трудно. Каково тебе нести три социальных функции: женщины, поэта и политика?

 

— Ну, во-первых, функцию женщины я никак не несу. Я зачем ее нести? Я считаю, что субъект не должен играть социальные роли, за исключением случаев каких-либо сверх-преференций. Ну, например, социальная роль Президента (смеется) меня бы устроила. Также с поэтом. Это слишком модернистский, уязвимый образ уже ушедшей эпохи. Поэт — уже звучит как-то несерьезно. Ему пытаются придать статус, но это выглядит очень нелепо. Хочется от этого статуса дистанцироваться. Мы не видим величин, подобных Бродскому, и не в смысле качества текстов, наверняка хорошие тексты есть, и гении сегодня тоже есть. Фигура поэта уже не востребована ни российским, ни западным обществом. И в первую очередь, западным, потому что мы существуем в глобальном мире, как бы Россия от этого не отказывалась.

 

— Скажи, а семьи и детей у тебя нет? То есть, ты — человек, как текст…

 

— Нет. Почему как текст? Как политическая декларация, как писательская декларация, как идейная и идеологическая декларация, как метафизическая декларация. Есть масса людей, у которых есть семья и дети. Зачем мне пополнять список анонимных сущностей? Вы — первый интервьюер, который меня об этом спрашивает. Наверное, потому я так выгляжу, так себя веду, что я не из этой сферы. Мне это просто неинтересно. Как бы вам объяснить? Я вовсе не child-free. Я не атеист, не потому, что я не верю в «бога», а потому, что я об этом не думаю. Я материалист. Но я материалист, не такой какой был при СССР (марксистский материалист) и я не атеист, потому что само определение «атеист» делает тебя заложником религиозного дискурса, который определяет тебя через отрицание «бога», и ты как будто о нем думаешь. Нет, я не думаю. Для меня не существует этого понятия. Это что-то из области культуры, скорее. Точно так же я не думаю о семье и детях. Я всегда знала, что со мной этого никогда не будет, что у меня другие цели и задачи, более глобальные.

 

— И, все-таки, ты — поэт. С чем рифмуется слово «свобода»?

 

— С валютой (смеется). С ресурсом, в первую очередь. Я думаю, что если говорить о свободе, то надо прекратить говорить о духовной свободе, потому что это элемент «скреп» и большая иллюзия. Очень много поколений просто погребли под грудами мифов. Вот, например, была революция «детей цветов». Духовное развитие, психоделики, «Битлз». Для чего это было? Для того, чтобы целое поколение не смогли внятно заявить свои претензии на власть и ресурс. Ту же функцию выполняет здешняя духовность. Я думаю так. Поэтому, если говорить о свободе именно в России (в других странах это, в принципе, есть), надо начинать с какого-то экономического базиса, блока льгот, которые я предлагала ввести, чтобы привести людей в какое-то нормальное состояние, потому что за те деньги, за которые здесь работают и на которые здесь живут, нельзя даже физически нормально функционировать…

 

— За свободу при любом обществе, при любой системе, приходится платить или возможны компромиссы?

 

— В принципе, в современном обществе возможны компромиссы и все пути компромиссов в цивилизованных государствах прописаны — это закон. Но поскольку мы живем в пространстве нелегальности и нелегитимности, то здесь, похоже, время компромиссов давно истекло…

 

— Алина, есть поэтический образ, а есть реальный человек. А какая она настоящая — Алина Витухновская?

 

— Я соответствую тому образу, который я декларирую. Конечно, если мы говорим о публичном образе, его можно отфотошопить. Но о чем я говорю, я так и думаю. Здесь нет, да и не было у меня политики двойных стандартов.

 

— Когда ты создавала свой стиль, ты на кого-нибудь ориентировалась?

 

— Очень сложно сказать. В детстве очень много читала, естественно не обходилось без каких-то заимствований. На меня и Бродский повлиял, и Набоков повлиял, и Берроуз повлиял. Совершенно разнородные авторы. И даже какой-нибудь Карл Шмитт повлиял, уже позже, не в детстве, естественно, хотя это из области политики, но у него очень бодрые такие тексты.

Был период, когда я хотела избавиться от всех влияний, чтобы все было, по-моему, я не хотела быть следствием каких-либо причин, я хотела быть таким абсолютным субъектом. Естественно, глобально, это невозможно, но мне кажется, что так, как я, никто не пишет, есть мысли, которые близки к кому-то, но не более… Это происходило со мной на подсознательном уровне. Но сейчас я думаю, что я от этого избавилась…

 

— А в каком смысле Набоков на тебя повлиял? Прямого влияния в твоих текстах его я не вижу.

 

 — Повлиял в том смысле, что мне не стыдно в России писать. Быть в России писателем уже становится стыдным. Здесь один кривой, другой — косой, третий — обслуживает «крымнаш». Это я, конечно, утрирую, чтобы было вам понятно. Безусловно, есть масса прекрасных людей. И Набоков — это представитель аристократии, русской элиты, совершенно лишенный какой-либо степени советскости. И он ненавидел советских писателей, и правильно делал. В этом смысле Набоков повлиял, а не в смысле текста. Хотя, в плане текста, у Набокова — качественный текст, и ты пытаешься ему хоть в чем-то соответствовать, то есть, не писать плохо.

 

— Сегодня, как кажется, в России очень мало искренних, политически активных людей, особенно среди писателей. Власть вас не замечает или делает вид, что не замечает?

 

— Да, происходит определенный игнор. Мы можем о президентских выборах-2018 говорить?

 

— Да, пожалуйста.

 

— Ну, смотрите, мне кажется, что мы находимся в ситуации жуткой цензуры, которой не было еще со времен СССР, о которой я знаю теоретически, но как мне говорят люди пожилого возраста, заставшие советский строй, что у них не было такой цензуры, самоцензуры, самоцензуры тусовок.

То есть, такие псевдоанклавы информационной свободы они, конечно, хороши, я против них ничего не имею, но они ни за нас, ни против нас. У меня все-таки есть имя и меня никто не будет игнорировать, если я сама о себе заявлю. Если я к кому-то обращаюсь, опубликуйте мои тексты, отказов фактически не бывает. Но так, чтобы они за тобой ходили, как они ходят за, может быть, совсем бездарными авторами (улыбается), этого не происходит.

В общем, сейчас бóльшая часть поддерживает тех, кого можно в любой момент пнуть и… свою тусовку. Такого, конечно, не было. Пробивать эту стену каждый раз — это бесполезный труд. Я, конечно, присутствую в пространстве, но не в той степени, в которой это бы меня устроило. Все места заняты. Это, кстати, связано не только с очень большой политической цензурой, но и с экономической ситуацией. В 1990-е годы была масса всяких зарубежных премий, фондов, теперь многие такие, как Фонд Сороса сюда просто не придут, они не хотят быть иностранными агентами. А зачем? Мир прекрасно обходится и без русской культуры. И, плюс, были деньги всяческих олигархов, богатые нефтяные годы и они давались под всевозможные культурные проекты. Теперь этого нет… Деньги даются только своим. И если в литературе это не так страшно, то в политике это — террор и трэш. Когда были президентские выборы 2018, я поняла, что единственная возможность заявить о своей либеральной программе, это просто заявиться на выборы. Вы знаете, честно сказать, казалось, что за нами придут и арестуют. Ну, потому, что это была спецоперация — «выборы». Все уже знали, что на них победит Путин и потому никакие лишние люди там были не нужны. Но они испугались… Я попала во все СМИ, во все официальные СМИ, а вот всякие «Эхо Москвы» (улыбается) сделали вид, что меня нет. Но в Википедии моя заявка на выборы стоит второй после Явлинского. Естественно, Явлинский — системный персонаж. И Ксения Собчак, как женский кандидат, появилась там только после того, как мы озвучили свою программу. Более того, часть тезисов, терминов и тем были просто украдены ее политтехнологами. И то, что у меня звучало в Фейсбуке утром, вечером озвучивалось с экранов ТВ Ксенией Собчак, ну, немножко, так…

 

— Смягченно…

 

— Ну да. Совершенно непонятно как с этой ситуацией бороться. Смешно, имея биографию, имя, кучу текстов, за кем-то бегать и чего-то просить. Я как-то больше ориентируюсь на Запад. Политически мне здесь интересно, а литературно? Если я людям нужна, пусть они ко мне приходят. Пусть это резко как-то прозвучит… Здешняя иерархия построена на всяческих унижениях, вы обязательно должны воспевать какого-то мэтра поэзии, чтобы у вас взяли одно стихотворение в журнал, который никто не читает (смеется). Я хочу контактировать с людьми, которые социально и психически адекватны, а в мире нарушенной иерархии все немного… с приветом (улыбается).

 

— Ты сказала, что участвовала в президентской гонке-2018. В последний момент ты почувствовала, что все это пахнет политическим фарсом?

 

— Да. Потому, что когда появилась Собчак, началась абсолютная профанация всех моих политических заявлений и инициатив… И Явлинский, и Собчак — это люди, которые шли туда с деньгами, а мы пытались собрать донаты, но этих денег явно бы не хватило даже на аренду зала. Мне едва хватало сил и средств записывать ролики и пробить эту стену молчания. Это уже было невероятно, чтобы человек в одиночку, буквально на коленке делал предвыборную программу и заставлял весь Кремль плясать под свою дудку, потому что Собчак на выборах была не нужна. Но она понадобилась, более того, ее взяли на подстраховку, как сейчас зарядили на выборы Юлю Волкову из «T.a.t.u». Тогда же после Собчак появилась Гордон и какие-то вообще профанические фигуры… Но если Гордон хотя бы умеет говорить, то остальные — ни о чем. Ну, разве, что Наташа Королева не появилась…

 

— Алина, ты как художник не рассматривала свои политические жесты, как такой, своеобразный перформанс?

 

— Нет. Политические жесты — это политические жесты…

 

— Ты их разделяешь…

 

— Да. Потому, что, если мы рассматриваем их, как перформанс, мы профанируем их политическую серьезность. Другое дело, что для политических жестов нужен ресурс. Особенно в условиях диктатуры, в которой мы оказались сейчас.

 

— А ты задавала себе вопрос: кто после нас? Потому что советское время еще способно было создавать героев: героев от литературы, от театра, от кино, а сегодня мы плетемся в хвосте у развитых стран и занимаемся имитацией, в лучшем случае?

 

— Во-первых, советское время никаких героев не создавало, а тех, что создавало, создавало на крови. Вообще, я против концепции героизма, в принципе. Это такой профанический концепт. Как это говорят о героях? Что это тот человек, который приносит себя в жертву общественным интересам. Я еще понимаю, чтобы герой сбросил бремя общественной нагрузки. Прометей, вот, пришел к людям огонь принести, а он, скорее всего, бросал вызов богам, хоть их и не существует. Мы делаем скидку на время, когда это было. Герой — это просто манипулятивный конструкт для контроля масс. Как это произошло с Навальным. Ведь он, скорее всего, приехал в Россию под ложные гарантии. Я с ним общалась и имею представление о его психотипе. Ему не 15 и не 20 лет, просто так он бы не поехал в Россию. Его обманули, просто подставили… Возможно, тот же ФБК, тот же Волков. Я уверена, что такие структуры нашпигованы «томатной гэбней», как я ее называю, и он просто попал в мышеловку. Нам говорят, что он — герой. Нет, он не герой. Не скажу, что он дурак, но он совершил глупость. Политическую глупость. Как политик он перечеркнул себя лично для меня. Но одно рациональное начало все-таки есть: если ты остаешься на Западе, ты перестаешь здесь мелькать по повестке. А тут ты вроде как мелькаешь. Но тут какая-то слишком большая цена заплачена. Сейчас даже не времена Ходорковского. Ты даже не знаешь, выйдешь ли отсюда… Более того, ладно, он рисковал бы только собой, но он рискнул всеми нами. Диктатура ужесточилась благодаря неправильным действиям ФБК, а не благодаря Путину, который ее ужесточал, но очень медленно. Были шансы действий, и политических, в том числе, а теперь их нет ни для кого…

Сейчас обществом будут манипулировать, что Навальный — это герой и жертва, но я не считаю его героем.

 

— При всех недостатках советской системы, были представители интеллигенции, которые формировались ей вопреки, и которые, как мне кажется, не входят ни в какое сравнение с нынешней…

 

— Это не советское, это антропология. Антропологические типы. если вы посмотрите на фото 1920-х, 1930-х годов, а потом 1950-х, 1960-х, потом в 1970-х уже были другие типы. И сейчас — другие. Хотя люди стали как бы красивее и моложе. Но таких мощных фигур очень мало. Это не связано с советскостью.

 

— Хорошо. Наше время способно создавать новых субъектов?

 

— Субъект создает себя сам. Время здесь ни при чем. Это такие мифологемы: время, поколение и так далее, но на самом деле, нет никаких поколений, есть отдельные фигуры, которые двигают процесс. 

 

— Алина, а в русской литературе за последнее время появились интересные для тебя имена?

 

— Мало, но я назову писателя Алису Ганиеву, писателя Василину Орлову, хотя она уже живет в Америке, поэта Евгению Риц. Я, может быть, не настолько отслеживаю литературный процесс как политический. Но, вообще, если что-то такое возникает, ты обращаешь внимание, даже не отслеживая. Такое впечатление, что мы погрузились в бездарные времена, либо талантливых людей просто никуда не допускают бездарности от литературы, которые командуют парадом.

 

— Еще с розановских времен идет разговор об апокалипсисе нового времени. К тебе уже, как философу, вопрос: мы уже достигли того, рубежа, когда наступил приход апокалипсиса или он может с нами произойти когда-нибудь, в будущем?

 

— Я не придерживаюсь религиозных концепций и не жду апокалипсиса. Я считаю, что инерция бытия — это подлинное имя «бога». В общем, в мире ничего не осталось, кроме инерции бытия. Эта инерция очень сильно тормозит прогресс. Вот, смотрите, в России столько раз все приходило к экономическому и политическому краху, когда ты думаешь, что уже все, но все само собой продолжает функционировать. А Россия — это темная окраина бытия, ее изнанка, концентрация такого демиургизма и всего худшего, что вообще есть в бытии, но она не рушится каким-то загадочным образом. Хотя ментально, по большому счету, ее на карте мира уже нет в том смысле, в котором существует обычное государство. Но, тем не менее, она, как бы и есть. В этом смысле, апокалипсис невозможен. 

 

— Расскажи о последних книгах, которые у тебя вышли.

 

— Это поэтические сборники. «Иной любовью», изданный прекрасным издательством «Перископ-Волга», которое я хотела бы отметить отдельно. И коллекционный раритетный альбом «Девочка и козел» с предисловием легендарного поэта и бунтаря Ярослава Могутина, оформленный работами гениальной художницы и модельера Кати Леонович. В ближайшее время выходит сборник философских эссе и публицистики в издательстве Натальи Рубановой. Книга будет называться «Цивилизация хаоса». Обложку оформила самый модный и красивый художник Москвы Яна Масловская.

 

— Давай поговорим о Мамлееве, которого ты не понаслышке знала. Ты согласна, что мы живем в мамлеевском мире?

 

— Мы жили в мамлеевском мире в 90-е, потому, что здесь все было им пропитано. Когда я читала Мамлеева, я думала, что он видит, так как вижу я. Теперь я понимаю, что это был немного болезненный взгляд. Надо было как-то пережить погружение в эти хтонические бездны массового бессознательного. Речь-то не обо мне. Это люди безумны. И они это не выражают, а просто приобрели формы каких-то нормальных существ. Но, на самом деле, здесь явно что-то не так, и Мамлеев это отметил. Наверное, сейчас мир стал более рационален, хотя фильм «Топи», который вышел в мамлеевской стилистике, он как раз показывает Россию мамлеевскую, какая она есть, какой она стала, что всем нужен хозяин и все, в конце концов отказываются от своих амбиций. Недавняя ситуация с квадроциклом этого Мураховского — это же чистые «Топи», как ее описал некий одиозный канал, но это, скорее всего, была неправда. Но описано так, что его завезли в болото, обвязали изолентой, заставили копать могилу, сказали, что лопата с новичком. В общем, до смерти запугали человека, провели профилактическую беседу, и он с легендой, что все хорошо, вернулся к людям.

 

— Что ты думаешь по поводу последней книги Мамлеева — «Россия вечная», за которую ему была присуждена премия Правительства РФ?

 

— Я ее не читала. Кстати, Мамлеев перед смертью своему знакомому поэту, имя которого я оставлю в секрете, сказал, что сожалеет о том, что создал идеологию русского мира на метафизическом и идеологическом уровне. Это реально и было так. В общем-то, безумные люди придумали «русский мир»: они просто прикалывались, но он со временем стал реальностью. И в этом виноват и Лимонов, и Дугин (который вряд ли будет извиняться). Мамлеев был единственным, кто понял весь ужас, который они сотворили. И он в этом искренне раскаивался. И, в принципе, трагедия Мамлеева — это трагедия русского писателя, плохо приспособленного к жизни. Он не знал иностранный язык в той степени, чтобы спокойно жить на Западе. Ему же хотели и Нобелевскую премию присудить и все такое прочее, а он написал «Россию вечную», французы немножко удивились и ретировались… В результате он умирал в России от рака. Он мог не умереть так, как умер, а жить еще лет пять, возможно. Его помещали то в одну больницу, то в другую, все по блату, и все за три копейки, и его просто угробили. Его вдова сказала, что как-то не так обошлись с питанием, которое было к нему подключено. В общем, как всегда в России и бывает — случилась халатность.

 

— Это с подачи Мамлеева ты стала печататься?

 

— Да. Я с подачи Мамлеева стала публиковаться. Мне было лет 20. Мне не хотелось печататься в тех, старых советских журналах. А Мамлеев прочел мои произведения и счел, что надо печататься. Я оказалась в его квартире в Южинском переулке, где была тусовка Дугина и всех прочих, дала Юрию Витальевичу свою первую книгу на прочтение, и он перезвонил мне потом, через некоторое время и сказал моей бабушке, что он мало кому помогает, но Алину, меня, точно надо печатать, таких детей он еще не встречал (улыбается). И с его подачи я стала публиковаться, но, когда я была у него, мне было явно не по себе: такая энергия, гудение безумцев чувствовалось физически, они несли какой-то бред, что «Россия — центр вселенной!» Дурной театр был, одним словом! В общем, Мамлеев — это жертва русской литературы, человек, который мог иметь мировую славу, он имел бы в какой-то степени и нормальную, достойную жизнь за рубежом, распорядившись ею иным образом, а не эту вот дачу в Переделкино, где ничего не работало.

Первоначально, я, до знакомства с ним, когда его читала, считала, что он был более инфернальный или более жестокий, а он оказался — интеллигентный, в плохом смысле — беззащитный, и эта тусовка его просто использовала.

 

— Там был, как минимум, один великий человек — это Гейдар Джемаль…

 

— Джемаль, да, неоднозначная фигура. Я его сейчас не воспринимаю как раньше. Когда я слышу про глобализм, мне тут же смешно становится. С другой стороны, сейчас уже таких не делают. Он был мощной фигурой со своей философией, местами противоречивой. Он говорил очень много откровенных глупостей. Но в общем и целом это смотрелось эффектно. С Джемалем мы тоже общались.

 

— Скажи, ты когда-нибудь думала об эмиграции? Или в твоем случае, это просто исключено?

 

— Да, исключено. Меня все Валерия Ильинична Новодворская пыталась к этому склонить. Я отказалась от политического убежища, когда в 1990-х годах в отношении меня было сфабриковано дело и проводился судебный процесс. Я не боялась тюрьмы, я была подростком, тогда я хотела стать героем. Это была, кстати, такая концептуальная акция. Тогда я не декларировала себя как политик. Мы живем в глобальном мире, где все упирается в ресурс. В общем, нету разницы, где жить. Разница только в твоем социальном статусе, ресурсах, известности, которыми ты обладаешь. Поэтому для меня эмиграция — это нелепость. Ну, уехал ты, что от этого поменялось? Конечно, если ты занимаешься политикой, а тут идет террор, есть вопрос о перемещении, но мне странно бежать, однажды продекларировав свои амбиции…

 

— Вот, ты вспомнила Валерию Новодворскую. Что тебе особенно запомнилось из встреч с ней?

 

— Новодворская приходила ко мне в суд, хотела передать шоколадку, думала, что ее не передадут, а «кровавые охранители», все-таки, передали мне. Но это было все равно очень трогательно! Она писала мне, что не может ходить в суд, потому что не может смотреть на меня в клетке, передавала какие-то деньги, когда не хватало средств на адвокатов. Я с ней встречалась всего пару раз в журнале «Новое время», но мы не очень много разговаривали. Помню, она мне как-то сказала: «Алина, ешь, это одна из редких радостей в жизни». А я с детства очень мало ела. Она, видимо, считала, что я какое-то очень странное для этой реальности существо, называла меня эльфом. Она писала очень много статей в «Новое время» о процессе, активно его освещала. Это один из достойнейших людей России. Сейчас, кстати, таких людей практически нет.

 

— Тебе и тогда, и сейчас, хотелось равняться на нее? В человеческом, в политическом смысле…

 

— Я равняюсь только на себя (улыбается). Она человек другого типа. Во-первых, я не диссидент. Она была не столько политиком, сколько диссидентом. Сейчас нужен новый формат.

 

— Давай вспомним с тобой Андрея Вознесенского, который тебя очень ценил. Замечательный поэт, у которого недавно, 15 мая, была годовщина со дня рождения. Что тебе больше всего нравится из написанного им?

 

— Я не вспомню отдельных стихотворений, мне нравится у него фактически все. Это был настоящий гений! Как у него получалось так бойко сочинять совершенно неожиданные тексты и совершенно, кстати, несоветские и непошлые! Там если и был элемент пошлости, то он был нарочитый, специальный. Я вообще не представляю, как такое явление стало возможным в Советском союзе. У меня остались о нем только самые теплые впечатления. Мы часто пересекались в ПЕН-клубе, который теперь стал прокрымнашистским, и я была вынуждена оттуда выйти. А когда она была демократической, при Битове, мы были ее активными членами. Помню, я устраивала выступления в клубе «Дефиле». Там выступали я, Вознесенский, Елена Кацюба, другие авторы. Мы, как и с Валерией Ильиничной, так и с Вознесенским, больше общались письменно или через СМИ. Близко мы мало общались, к сожалению. Но он мне всегда очень трогательно подписывал книги.

 

— Ты познакомилась с ним через ПЕН?

 

— Нет, я познакомилась с ним, как и со всеми, кто меня защищал, через судебный процесс, находясь в Бутырской тюрьме. Вознесенский был моим общественным защитником. И Битов принимал участие, вместе со всеми остальными деятелями культуры, которых привлек этот процесс. А в ПЕНе мы общались уже после.

 

— Вознесенский, как человек. Какими личными качествами он обладал?

 

— Это упомянутая набоковская несоветскость. Он был какой-то — нездешний. Это было самое главное его свойство. Ну, и широта, глубина души, хоть это банально звучит. Вспоминаются его строки о смерти:

 

Когда я когда-нибудь сдохну,

Не мучай травы и грибниц,

На эту последнюю хохму,

Поняв меня, улыбнись.

 

Как человек может отдать себя и спокойно относиться к своему исчезновению? Я, кстати, не такая. Это завораживает и оставляет впечатление.  

 

— Другим поэтом, встреченным тобой в жизни, был Илья Кормильцев — писатель, переводчик, бунтарь. Именно он тебя решил напечатать в «Ультра.Культуре». Каким он остался у тебя в памяти?

 

— Видите ли, он выглядел очень мягким, но, видимо, он был очень злым в хорошем смысле слова. Последнее, очень важное качество для писателя. Ведь история с исламом — это не просто так. Это его отношение к России. Он фактически предвосхитил то, что здесь будет. «За красным восходом коричневый закат…». Я думаю, он знал куда это все катится, а я, честно говоря, признаюсь, не догадывалась об этом. Мне казалось, что я познала все глубины здешней метафизики, но я была совершенно современным человеком. Несмотря на то, что вся мамлеевщина здесь наблюдалась со всех сторон, здесь также была абсолютная современность. В начале 1990-х в России была масса возможностей. Теперь люди проклинают 1990-е, но это, на мой взгляд, колоссальное заблуждение. Извините, был разрушен тоталитарный конструкт — «Советский союз», а вы хотели попасть после него в сказку? Издержки были неизбежны. Ребята, вам дали массу возможностей, так, что бери их и пользуйся ими. Более того, я понимаю, что олигархи хотели набрать побольше всего себе, но даже те же квартиры были приватизированы либералами, почему-то все об этом напрочь забыли. То есть, люди приобрели себе собственность, чего здесь не было никогда. В общем, здесь была современность и, если бы мне двадцать лет назад сказали, что начнется такой откат в прошлое, я бы вообще в это не поверила. И даже в начале двухтысячных могло создаться впечатление — «ну, бывает...». И десять лет назад здесь еще был гламурный авторитаризм. А теперь здесь самая настоящая диктатура, которая только может быть в современном мире. Хуже, чем у нас только в Северной Корее. Но это какая-то совсем аномалия, мы вроде еще не совсем такие дикие. Но все к тому идет… Диктатура в мире софт-насилия существует благодаря ресурсам. По большому счету, не нужно было ни идеологий, ни метафизики, ни русской литературы и так, как курица без головы, эта власть может существовать еще много-много лет…

 

— Как ты думаешь, с позиции поэта, что кардинального нового он привнес в русскую поэзию?

 

— Он привнес свой стиль и свою свободу. Свою субъектность.

 

— Алина, давай поговорим о России будущего. Как ты думаешь, что ждет Россию будущего и кто будет следующим Президентом?

 

— Я не профессор Соловей, мы живем в ситуации полной неопределенности, которая меняется в каждый дискретный момент времени. Если речь идет о транзите, то транзит возможен только в худшую сторону, то есть Путин, как актор массового бессознательного, будет заменен на другого. Кстати, почему усиления происходят? Здесь виной не только провальная политика ФБК, но и транзит (только вовсе не тот, о котором мечтают либералы), а, наоборот, консервативный транзит. То есть, придет кто-то еще, кто будет хуже, чем Путин. Это вполне вероятно. Никакого горизонта возможностей для других событий я не вижу. Вот, довели до такой ситуации… Бездарная политика оппозиции, которая также несменяема как власть, привела к этому. Ну и инертность народа. Ну, а что нам обвинять народ? Народ-то не жалуется…

 

— А что ты думаешь по поводу депутатства в Государственной Думе или Совете Федерации? Ты для себя рассматриваешь эти варианты?

 

— Я меньше, чем на Президентство, не согласна (улыбается). Если говорить серьезно, это можно было попробовать раньше… Я не согласна с теми людьми, кто говорит, что когда вы куда-то идете, вы легитимируете власть. Если она вообще нелегитимна, ее нельзя легитимировать, все это пустые слова. Можно и так, и эдак. Если молодые люди хотят поэкспериментировать, сходить в Государственную Думу, пусть идут, с одной стороны. А, с другой стороны, в этом году идти туда просто абсурдно.

Россия так устроена, особенно нынешняя Россия, что, если ты получаешь некую должность и некоторые преференции, ты становишься высокооплачиваемым рабом. Тебе это не дает каких-то свобод и политических возможностей. Я бы пошла в Думу, если бы эта была новая Дума, нового созыва при новом политическом переустройстве.

 

— Скажи, а в политике справедливость возможна?

 

— Ну, вообще, справедливость — это вера дураков или форма отчаяния. Когда люди в полном отчаянии — и это не так, и это не эдак, они начинают надеяться на справедливость. Мы можем установить справедливость, только для начала давая людям на экономическом и социальном уровне какие-то большие возможности, но мы их не можем сделать равными, поэтому о справедливости глобальной речи идти не может. Речь должна идти о большем количестве свобод и ресурсов. Только так.

 

— Какими качествами должен обладать политик, с твоей точки зрения?

 

— Чувством времени, чувством момента, чувством современности. Пониманием ситуации, внутри которой он находится, что, как оказалось, отсутствовало у Навального. Осознание экономического фактора. Он должен быть лишен снобизма, которым наделена вся политическая тусовка (она же сплошь снобистская!). У того же ФБК, например. Я не против популизма. Все уместно в какой-то момент. Я стою на либеральных позициях, современный политик должен отстаивать либеральные, цивилизационные позиции.

Записал Артем Комаров